Детство, убитое в гетто, незабываемо

Сегодня в Израиле отмечают День памяти погибших (сгоревших) в Катастрофе европейского еврейства – Шоа (Холокост).

На нынешний год приходится скорбная знаменательная дата – 80-летие со дня начала Великой Отечественной войны, самой кровопролитной в истории человечества. В большинстве стран чтут память жертв этой трагедии вселенского масштаба и тех, кто ценой своей крови и жизни освободил мир от коричневой чумы национал-социализма.

В Молдове, как известно, отношение к событиям тех лет неоднозначное. Да, в последние годы был восстановлен (преимущественно силами общественных организаций) целый ряд монументов  воинам-освободителям. Благодаря усилиям Еврейской общины РМ сооружены памятники жертвам Холокоста в Кагуле и Косоуцком лесу. Отмечены высшими государственными наградами воины-фронтовики, которых, увы, остается всё меньше. Не может не вызывать удовлетворения то, что второй год подряд Молдова на Генеральной ассамблее ООН поддерживает резолюцию «Борьба с героизацией нацизма, неонацизмом и другими видами практики, которые способствуют эскалации современных форм расизма, расовой дискриминации, ксенофобии и связанной с ними нетерпимости» (до этого представители нашей страны неоднократно голосовали «против» или воздерживались).

Обнадеживает и тот факт, что молдавский парламент принял, наконец, в первом чтении (пока) законопроекты о внесении поправок в Уголовный кодекс и Закон о свободе слова, предусматривающие серьезное уголовное наказание за распространение или публичное использование фашистских, расистских или ксенофобских символов, а также за отрицание или публичное оспаривание Холокоста или его последствий и пропаганду культа лиц, окончательно осужденных за военные преступления и преступления против человечности (в соседней Румынии, заметим, эта законодательная норма действует уже полтора десятка лет). Остается дождаться, когда документы будут приняты в окончательном чтении и вступят в силу. Очень хочется надеяться, что процесс не затянется на долгие годы.   

Однако есть немало тех, кто считает фашистскую оккупацию освобождением и не признает Холокост делом рук нацистов. Поэтому в школьном курсе истории об уничтожении евреев на территории Бессарабии и Транснистрии ничего не говорится, а предлагается эту тему изучать в рамках факультатива, по выбору учеников и родителей (при этом профильное министерство не располагает информацией, в каком количестве учебных заведений проводится такой факультатив и проводится ли вообще где-нибудь).

По-прежнему одна из улиц в центре Кишинева носит имя Октавиана Гоги – соратника кровавого диктора Иона Антонеску, союзника Гитлера, на чьей совести гибель сотен тысяч евреев на обоих берегах Днестра и Прута. Да и о самом Антонеску, как следует из не столь уж давнего высказывания Майи Санду (тогда еще не президента, а лидера одной из правых партий), «можно сказать не только плохое, но и хорошее» – позже, правда, она попыталась оправдаться, заявив, что ее неправильно поняли. Но слово не воробей…

Не стоит забывать и о регулярных осквернениях памятников на Еврейском кладбище, виновников которых полиция найти не в силах, и об открытых неонацистских выступлениях экстремистски настроенной молодежи. О такой «мелочи», как неизвестно где растворившиеся десять с лишним миллионов леев, предназначавшихся на создание Музея истории евреев Молдовы, уже и говорить не стоит.

Обо всем этом наша газета рассказывала, так что ничего нового для читателей тут как бы и нет. Но приходится, к сожалению,  повторяться, потому что очень многие в Молдове предпочитали бы вообще не вспоминать о событиях, оставивших кровавый след и незаживающие раны в сердцах миллионов людей по всему миру, в том числе сотен тысяч наших соотечественников. Поэтому сейчас, в преддверии ещё одной памятной даты – Международного дня освобождения узников фашистских концлагерей, отмечаемого в мире 11 апреля – мы решили привести воспоминания человека, на себе испытавшего все прелести фашистского нового порядка и, по счастью, уцелевшего в огне этого адского пожара. Этот рассказ подопечной тираспольского «Хэсэда» Хаи Срульевны БАСС был записан в рамках проекта «Никогда более. Холокост в Приднестровье в годы оккупации 1941-1944» для Института Холокоста Яд ва-Шем в Иерусалиме. К началу войны девочке было 11 лет, и она очень хорошо всё помнит.

– Мама, Молка (Маня) Сапожникова, родилась и выросла в селе Рашков. Ее отец умер рано, на руках бабушки Эстер остались пятеро детей. Жили очень тяжело, занимались мелкой торговлей. Отец, Сруль Бейнер – из Балты. В основном все члены его многочисленной семьи портняжничали, в том числе и папа, он был мужским портным, шил на заказ. Поженившись, родители поселились в Балте. В 1930 году родилась я, в 1937-м – сестричка Рахиль. Незадолго до войны мама с папой построили в центре города большой дом.  

Когда началась война, папиного брата мобилизовали, а отцу дали бронь. Он работал на швейной фабрике, и предполагалось, что нужно будет шить форму для Красной Армии. Никто же не ожидал, что  немцы придут так быстро. Всем внушали, что врага мы будем бить на его территории.

А пока всех работников предприятий послали рыть окопы. Помню первую бомбежку Балты, мы со страхом смотрели, как на наших глазах рушатся здания. Всех, кто рыл окопы, в этот день отправили обратно на предприятия. И отец, вернувшись с фабрики, сказал: «Есть указание эвакуироваться». У нас к тому времени собрались родственники со всей округи: переждать, пока отгонят немцев. Все вместе – человек 25 – мы и тронулись в путь.

Но транспорта никакого не было, все забрали для нужд армии. Пошли пешком, с собой ничего не взяли. Двигались в сторону Первомайска: вроде бы обещали, что там беженцев накормят, переправят через Южный Буг – и потом всех отправят в Ташкент. Но по дороге узнали, что немцы высадили десант, и дальше пути нет. И тут мы встретили одного из прежних папиных заказчиков, который повез нас к себе в село Перелета. Там переночевали, и той же ночью услышали, как на мотоциклах проехали немцы. Счастье, что не пошли по домам с облавой.

Утром мы отравились обратно в Балту. Ее оккупировали ровно через месяц после  начала войны – 22 июля. Отец решил, что в свой дом возвращаться опасно: он в самом центре и очень заметный. А вернувшийся вместе с нами сосед сказал: «А я не боюсь! Мы идем к себе домой. Немцы – культурная нация, и ничего нам не сделают». За нашим огородом в маленьком домике жила другая еврейская семья, и нам выделили уголок. Пробыли мы там несколько дней – есть абсолютно нечего, и взять неоткуда. Что делать? Папа решил огородами пробраться к своему знакомому: вдруг хоть какие-нибудь заказы для портного найдутся, и можно будет заработать немного картошки или муки. Поработал так неделю – и однажды не вернулся. Мама пошла его искать и узнала, что отца схватили вместе с другими евреями-мужчинами. Это была уже вторая облава, а всех, попавших в первую, расстреляли. И именно в ту первую колонну угодил наш сосед, смело вернувшийся в собственный дом…

Выяснилось, что всех, кого согнали во вторую колонну, отправили в Перелету, где строился аэродром, и нужны были рабочие руки. Они работали очень тяжело, их почти не кормили. А потом немцы вновь открыли швейную фабрику – шить обмундирование для своих солдат. И мама уговорила начальника, чтобы папу взяли туда. Он вернулся на фабрику, а вскоре объявили, что создается гетто, и велели всем евреям переселяться. Мы успели занять малюсенькую комнатку в одном из домов. Сначала под гетто немцы выделили одну улицу, но евреев оказалось так много, что все не поместились, и пришлось занять еще одну улицу.

Периодически часть обитателей гетто угоняли в лагерь, большинство их там и погибло. Надо сказать, что на тех улицах остались жить некоторые русские и украинские семьи, которым некуда было идти, они рисовали на своих дверях кресты, и их фашисты не трогали.

Работал папа, иногда подрабатывала мама. И я тоже работала. Ведь мне к началу войны было уже 11 лет. Сначала нас посылали на сельхозработы, потом на кожзавод, где нужно было складывать шерсть в мешки и перетаскивать их со второго этажа вниз. Давали по кусочку хлеба и воду – вот и вся еда. Но самым тяжелым для нас была погрузка бревен в вагоны. И еще нужно было от Балты дойти 7 километров до станции пешком, а потом вернуться обратно. На такие работы и гоняли детей и подростков, и, если бревно было тонкое, заставляли брать по два сразу.

Жили впроголодь, в постоянном страхе. Особенно когда пошли слухи, что всех евреев из гетто будут уничтожать и надо прятаться. Только где же спрячешься в гетто? На некоторое время нас с сестрой взяла к себе русская семья из села Петровка, но эти люди были очень запуганы: тем, кто посмеет спрятать евреев, немцы угрожали смертью. Мы вернулись. И кто-то сказал, что на окраине гетто есть дом с большим подвалом, где много закоулков, в которых можно спрятаться. Хозяин показал нам укромный уголок подвала, отгороженный досками. Туда набилось столько людей, что даже присесть было невозможно. Сколько мы там провели времени стоя, почти без еды, даже не помню – наверное, недели полторы. Вздохнули с облегчением, лишь когда услышали русскую речь, солдаты в советской форме сказали нам: «Вы свободны». Из этого закутка в подвале нас просто выносили, сами мы идти не могли, все были изнурены до крайности.

Наш дом был наполовину разрушен бомбой, в уцелевшей части жила русская семья, чей дом был занят под гетто. Мы поселились вместе и дружно жили некоторое время. Сразу после освобождения Балты папа вместе с другими еврейскими мужчинами ушел на фронт, хотя после гетто все были изможденными. Но ушли все, кто только держался на ногах. Мы долго не знали, где он, писем не получали. Они стали приходить, только когда его ранили, из госпиталя. Он служил в походной мастерской, где ремонтировали армейское обмундирование. Войну закончил в Германии. 

Я окончила школу, работала, со временем вышла замуж. Муж, Аврум Иосифович, тоже родом из Балты. Его семья успела эвакуироваться, они смогли даже купить подводу и уехали в тыл.

У нас родились сын Валентин и дочь Светлана. И много лет спустя, когда у нее была уже своя дочь, мои детские переживания, все страхи и страдания, испытанные в гетто, отразились на здоровье Светы: у нее возникли проблемы с психикой. И врачи сказали, что причина болезни кроется именно там, в тяжелых военных годах.

Сегодня дети далеко – сын в Америке, дочь в Израиле. Уже и правнуки выросли. Здесь, в «Хэсэде», мы обмениваемся воспоминаниями с другими бывшими узниками. И все вспоминают одно и то же: постоянный страх, голод, непосильный труд. Забыть это невозможно…      

Елена Ройтбурд

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *