Не дай Бог, чтобы это когда-нибудь повторилось!

«Тот самый длинный день в году
С его безоблачной погодой
Нам выдал общую беду
На всех, на все четыре года».  

Поэт-фронтовик Константин Симонов написал эти строки через три десятилетия после того, как случился этот черный день в истории каждой семьи всего огромного Советского Союза. А в нынешнем году отмечается уже 80-летие начала самой кровопролитной войны в истории человечества – Великой Отечественной. Точное число ее жертв не подсчитано до сих пор. Но и те, кто формально жертвами не стал – по счастью, не был ранен, не оказался узником гетто или концлагеря, избежал каждодневного страха погибнуть на оккупированной территории, – пострадали не меньше. Миллионы семей война «всего лишь» выгнала из родного дома, превратив в беженцев и заставив скитаться без приюта, полной мерой хлебнув лишений и мучений.

К таким относится и семья Валентины Львовны АГЗЯМОВОЙ (урожденной Ойхерман). Ее воспоминания были записаны в рамках проекта «Никогда более. Холокост в Приднестровье в годы оккупации 1941-1944».  Свидетельства очевидцев и невольных участников трагических событий переданы в Институт Холокоста Яд ва-Шем в Иерусалиме.   

Валентина Львовна АГЗЯМОВА

– Родители мамы, Евы Кишиневской, родом из Тирасполя, папы, Льва Ойхермана, – из Одессы. К началу войны мы жили в Тирасполе,  детей в семье было семеро: пять дочерей и два сына. Самой старшей сестре к тому времени исполнилось 15 лет, самой маленькой – всего год, а мне – девять. Папу – он был кузнецом по профессии – сразу призвали в армию. И когда начались авианалеты, мы решили эвакуироваться.

Мама собрала только небольшой узелок. Ехали в теплушках, набитых до отказа. По дороге попали под бомбежку. Поезд остановился, все выскочили и побежали в лес. А я вместе с какой-то женщиной спряталась под вагоном. Когда все закончилось, я стала ее тормошить: «Вставай!».  А она мертвая. Половина беженцев из этого эшелона после этой бомбежки осталась лежать в том лесочке… Наша семья, к счастью, не пострадала, только мне в шею попал осколок. Я с ним жила очень долго (его удалили уже после войны, в Тирасполе, и врачи все удивлялись: как он не пошел дальше?), а шрам сохранился на всю жизнь. И таких остановок было еще очень много, ехать пришлось долго.

На станциях беженцев кормили, снабжали кипятком. Приехали мы в Краснодарский край. Поселили нас в семью колхозников, хозяева приняли очень хорошо. Старшие работали в колхозе, я нянчила двоих соседских детей, и мне за это тоже насчитывали трудодни. А самая младшая сестричка Софочка заболела и умерла.  

Через некоторое время немцы стали бомбить Моздок, это совсем недалеко от того места, где мы жили. Стало ясно: надо ехать дальше. Бабушке Риве поручили эвакуировать колхозное стадо, а нашей семье дали подводу, запряженную двумя быками. Бабушка с казенной скотиной уехала раньше, и все, кто был с ней, попали к немцам и погибли. А мы двинулись на этой подводе. В каком-то колхозе по дороге мама сдала быков и подводу – ведь это государственное имущество. И потом где поездом, где как мы добрались до Баку.

Там мы долго жили на берегу Каспийского моря прямо под открытым небом, ждали своей очереди, чтобы переправиться на другой берег, в Красноводск, в Туркмению. Помню бесконечные нефтяные дожди. У средней сестры Бети на шее висела холщовая сумочка с документами и кое-какими деньгами. А такие же беженцы – их было вокруг очень много – думали, видимо, что в том мешочке большие ценности. И как-то ночью у Бети эту сумочку украли, остались мы без документов.

Переправляли нас на битком набитом пароме. Дальше поехали на поезде в город Мары. По дороге мы с братом Абрашей потерялись: пошли на очередной станции за кипятком, а поезд ушел (тогда составы трогались безо всяких гудков, внезапно). Мне 9 лет, ему – 13. Нас подобрали и отправили в больницу, врачи признали, что мы  больны тифом. В больнице держали долго, а потом определили в детский дом, где мы прожили около трех лет. И только тогда нас нашла мама и забрала в Мары. Старшая сестра Лида тоже потерялась и оказалась в Махачкале.

В Мары мама работала в цехе при танковом заводе, где из черепах делали консервы для фронта. А домой она приносила черепашью печенку, и это была наша основная пища. Жили в бараке, без всякой нормальной мебели. И стол, и скамейки, и лежак были сооружены из кирпичей. Блох там было огромное количество, мы рвали полынь и стелили вместо тюфяка. Чтобы помочь маме, я продавала на базаре воду: брала два ведра, кружку и торговала. Спрос был, в Туркмении климат очень жаркий. К концу торговли покупала на вырученные деньги буханку хлеба – она стоила 800 рублей, и с гордостью несла домой: мой заработок был помощью семье.

От папы с фронта мы не получали никаких известий, он просто не знал, куда нам писать. После освобождения Тирасполя мы решили ехать домой. Пока добрались, оказалось, что папа уже вернулся. Во время оккупации в нашей квартире располагался буфет, и в помещении осталась бочка из-под смальца. Мы еще долго потом добывали из нее остатки – хоть какая-то еда. В эвакуации все совершенно обносились, и мама шила себе и нам одежду из написанных на ткани лозунгов, которые тайком снимали и отстирывали краску. И все равно буквы проступали. Но другой одежды не было.

В Тирасполе я пошла в школу, папа опять стал работать кузнецом. Было очень трудно, начался голод. И в каникулы я работала на консервном заводе имени 1 Мая. На поле собирали мороженую картошку, варили и ели. Помню, мама приносила хлеб, полученный по карточкам – липкий, с кукурузой, совсем несъедобный, но и это было счастьем. Однажды сестра потеряла карточки, и мы месяц жили без них. Ходили на кухню коммерческого ресторана и выпрашивали очистки от овощей. Потом в продаже появился коммерческий хлеб, за ним надо было стоять в очереди, и нас, детей, постоянно оттуда гоняли, поэтому достать его удавалось не всегда.

Из седьмого класса я ушла в вечернюю школу и поступила работать в трикотажную артель. Когда началось освоение целины, отца отправили туда с отрядом молодежи. Там он тяжело заболел и вскоре умер.

Замуж я вышла за офицера Ришата Галиевича Агзямова. Познакомились мы, когда их часть перевели из Германии в Тирасполь. С мужем прожили 57 лет, вырастили двоих сыновей – Юрия и Леонида. Сейчас уже и внучки взрослые, и правнуки подросли. Пришлось, как всем семьям военных, поездить. Когда жили в Польше, я работала поваром в детском саду. Позже это пригодилось: несколько лет проработала поваром в Хэседе, а теперь я просто подопечная. 

Из времен войны чаще всего вспоминаются голод, холод, нищета. Игрушек никаких не было, но детям всё равно хотелось играть. Мы мастерили себе кукол из тряпочек и бумажек, рисовали им глазки, ёлку наряжали бумажными цепочками…

Не дай Бог, чтобы такое когда-нибудь повторилось!   

Елена Ройтбурд

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *