«Пришелец» — как индульгенция еврейского народа

«Они сошлись – вода и камень»– режиссер-постановщик Иосиф Шац и Виктор Казаченко замечательный актер, больше трех десятков лет прослуживший в театре А. П. Чехова, а объединила их работа над спектаклем «Пришелец» по пьесе Григория Каковкина «Ремонт часов, велосипедов и фотография». Итогом творческого тандема и стал весьма впечатляющий результат.

Из провокативной пьесы – возник художественно яркий, концептуальный и жестко выстроенный спектакль. История жизни Якова Майзлиша – это типичная для Советской империи дилемма экзистенциального выбора людей некоренной национальности, когда человек либо сохраняет свою идентичность, либо вынужден ассимилироваться среди других народов, предавая забвению язык предков, веру, традиции, жизненный уклад.

Это спектакль, в котором императивно педалируемая тема поднимает непростые вопросы «о подлинном предназначении и смысле жизни». Это повествование о человеке, смолоду разлученного со своими родными, испытавшем на себе все прелести антисемитизма. И слова Якова Майзлиша о том, что «еврей без родных – не еврей!» так и не нашли подтверждения в перипетиях судьбы, выпавшей на его долю.

Перефразируя мысль героя пьесы о том, что «счастье — не электрическая лампочка (повернешь — и вспыхнет), а искра, которую высекают из кремня», можно сказать, что создателям спектакля удалось высечь эту искру, стирая в пыль кремень своих творческих устремлений.

Жизнь 100-летнего Якова Майзлиша как художественное отражение времени со всеми мучительными потерями и переживаниями, с попыткой ответить самому себе и возможнуо зрителю на мучительный вопрос – не КАК или ГДЕ жить?, а что делать в этой жизни и кем быть в этом мире?

По сути это – наднациональная проблема выбора или отсутствие самой постановки такого вопроса. В этом случае становится неважно – еврей ты или представитель иной этнической принадлежности.

Режиссер настойчиво пытается ответить на вопрос «кто такой еврей в этом мире и для чего он родился». Его предназначение, по утверждению героя пьесы, предопределено самим фактом рождения. Не случайно же он говорит:

«вот русский – прилагательное (..)… прилагательное, которое ищет свое существительное…», а еврей — это определяемое … которое всё на всю жизнь определяет…»

То есть, если для кого-то есть выбор, то для еврея его нет.

В библейских книгах, Авраам евреями называл тех, кто перешел с другой стороны реки Ефрат в сторону Харрана, и потому определяемых, как пришельцы.

Яков Майзлиш, иронизируя над своей участью, тоже называет себя пришельцем. И перелистывая страницы жизни, расставляя точки, подводя резюме каждому эпизоду, герой утверждает главную мысль – ты пришел, и ты должен оставаться собой… Он не жалуется на судьбу, не молит о сострадании, не ропщет, он идет своей дорогой…

Из этого режиссерски выстроенного спектакля и по-актёрски филигранно исполненной роли Майзлиша Виктором Казаченко складывается образ человека, предельно искреннего, мудрого, терпеливого, исполненного достоинства, особого обаяния и глубокого драматизма. Так, воскрешая коллизии жизни одного человека, проступает окрашенная эмоциями картина боли и страдания целого народа. И эта боль, сквозным вектором прочувствованная и услышанная Яковом ещё во чреве матери «Бей жидов!», в конце жизни звучит из его уст как приговор:

«… Я знаю, чтобы ни произошло, но и через сто лет откуда-то сверху закричат – жиды! Это они, во всем…Я знаю… и через сто лет…».

А между этими двумя композиционно закольцованными константами не плач многострадального, вечного изгоя –народа скитальца, а желание быть услышанным в своем откровении, вправе быть самим собой в многоязыковом, многонациональном сосуществовании людей, живущих в этом мире.

В выверенном до ноты звучания, до точности мельчайшего жеста, до микромимики и темпоритма спектакле режиссер придал монологу Якова Майзлиша глубоко исповедальный характер, лишенный пустословия и житейских случайностей.

Голос героя в спектакле начинает звучать почти одновременно с воркованием голубей, слетающих с небес и шумно хлопающих крыльями. Этот невидимый, звуковой, но точно созданный, образ невольно воспринимается, как возвращение утерянных родных и собеседников, а насыпанные стариком крошки хлеба, которыми он кормит голубей, как зерна боли и страданий. И с первых же минут спектакля всё происходящее приобретает характер непростого диалога – с близкими, с собой и зрителями.

Незаметно переходя от задумчивого повествования к пульсирующему ритму событий, образно проносящихся перед нашими глазами, трансформируя образ рассказчика в тот или иной персонаж, В. Казаченко, на наших глазах предстает в различных ипостасях, как фантастический фокусник-эквилибрист – без грубых склеек и швов виртуозно создавая уникальные типажи времени.

Этой трансформации немало способствовала деликатно подобранная музыкально-звуковая партитура спектакля (звукорежиссёр Алена Бачу), то метафорически обозначающая время и атмосферу ужаса еврейского погрома в местечке (черте оседлости для евреев в 20-х годах прошлого века). Именно там ещё ребенком, Яша, выстрелом погромщика в ногу, получил прививку от ненависти и страха на всю жизнь; то пронзительным гудком парохода, отплывающего к дальним заокеанским берегам, на котором юный Яков с родителями и младшим братом покинул родину; то речью Сталина, обеспокоенного капиталистическим окружением и засылаемыми в наши тылы шпионами и вредителями, к которым мог быть причислен Я. Майзлиш, в течении суток  депортированный из далекой Кубы. Это и ассоциативно переносящие зрителя в далекие географические места музыкальные ритмы кубинской сальсы, которую шутливо вытанцовывает герой, оказавшись на Кубе (хореограф А. Чеботарь-Полтавец). А также закадровое исполнение бравурной песни «Здравствуй, страна героев!», сопровождающей возвращение Яши в СССР и прощальная мелодия Олимпиады-80 «До свиданья мой ласковый Мишка, возвращайся в свой сказочный лес…», знаменующая несостоявшийся приезд брата из Америки, и расставание с ним под печальноизвестную песню «Where can i go?» (Куда я могу пойти?) в исполнении Стива Лоуренса, суть которой логично вплеталась в сюжетную канву «Куда я могу пойти? Там нет места для меня. Куда пойти? Каждая дверь для меня закрыта. Слева, справа, это одинаково во всех странах. Идти некуда».

И, конечно, ставшая лейтмотивом спектакля, то пронзительно полнозвучная, то лишь тихой тенью сопровождающая эмоциональное состояние героя – безумно красивая народная еврейская мелодия, почему-то напомнившая строчки Верлена:

«Когда деревья, словно плачущие скрипки, 
Вздыхают под напором непогоды,
Их монотонно-жалобное пенье
Рвет сердце мне, как ветер листья рвет…»

И еще один примечательный момент — в спектакле практически отсутствует сценография. Можно было бы это обстоятельство обозначить, как минимализм в оформлении. Но, зная о том, что за неимением театральной сценической площадки, создавая спектакль практически на голом энтузиазме и «на коленках», режиссер и актер репетировали где только можно было, а премьеру показали в небольшом концертном зале Кишиневского Еврейского Общинного Центра «КЕДЕМ». Простой стол, покрытый красной атласной скатертью, на которой был выставлен бесхитростный реквизит: паек, принесенный одинокому старику социальными работниками – бутылка кефира, воды, чашка, сохранившийся сатирический журнал «Крокодил» с карикатурами на сионистов, старое кресло, одноногая вешалка, приютившая в ожидании своего многозначительного выхода, пиджак и шляпа Якова, руль от велосипеда, звонок, который акцентирует курьезность или грустную нелепость происходящего, и фотографии…

И этот скудный реквизит вдруг становится выразительным средством, своеобразным символом и партнером актера. И это еще одно подтверждение известного тезиса «то что должно быть создано — будет создано независимо от обстоятельств».

… Фотографии… маленькие, высвеченные временем, зыбкие напоминания полузабытых лиц самых родных людей. «Мама! Папа! Брат! Сестры! Я забыл, как мы прощались! Я не помню… я не помню ничего, я не помню вас!». Слишком рано он навсегда расстался с ними…

Еще одной эмоциональной деталью реквизита и своеобразным выразителем идеи спектакля становится небрежно написанная отцом вывеска: «Ремонт часов, велосипедов и фотография».

В представлении папы, «гонимые войной и ненавистью антисемитов» — вывеска, которую он без устали таскает с собой в своих бесконечных скитаниях из мест российской черты оседлости к заморским странам… стала символом  реализованной семейной мечты и благополучия. А для двух его сыновей,доживших до возраста седин, единственным вектором жизни, который был задан отцом.

«Ты молодец, Берни… Ты солдат, Берни… ты… солдат…», говорит Яков, имея в виду, что «Папа не зря эту вывеску тащил из России…». Ведь брат Берни выстоял, выжил и реализовал отцовскую мечту, он нетолько ее сохранил, он водрузил ее на здании своей компании в Балтиморе.

Для еврея быть собой, в парадигме режиссера спектакля, означает противостоять вызовам времени и «быть тем, кто ты есть». А возможно самое главное это – делать то, что ты должен делать вопреки всему: жить в перманентном состоянии перехода из пространства реальной жизни — в то духовное, что есть её суть, будучи всегда готовым к предопределенности неизбежного исхода – из семьи, из страны, из закольцованной орбиты бытия.

Отсюда кстати в спектакле изящные круговые мизансцены. Герой словно постоянно в движении «Шел, шел и не дошел… родился!», эмигрировал в Америку – не доехал, завернули на Кубу, где «живут без часов и поэтому не нуждаются в их ремонте», из Кубы – депортировали в Советский Союз, здесь «записался добровольцем в московское ополчение — несколько дней шли, шли и шли…», и опять – не дошли «догнало заводское начальство, надлежало вместе с заводом эвакуироваться», к нему всю жизнь стремился младший брат-американский бизнесмен Берни. Искал, нашел… и.. забыл (альцгеймер). Даже часы – страсть Якова, они «как жизнь… Тонк-Танк. Туда – сюда». Подобно им, на каждом новом витке своей жизни Яков возвращается в исходную позицию…

Это хождение по кругу в попытке обрести себя (возможно подспудно подсказываемое чувством самосохранения) даже через иллюзию отказа от своего еврейства возвращает каждый раз его к исходной позиции – позиции пришельца, беженца, стороннего… – еврея, которым он только и может быть.

К концу жизни, осознав этот незыблемый постулат, он не жалуется, он не ропщет, он вполне приемлет свою жизнь…. Он понимает… всё понимает… И хоть «Не на все вопросы предусмотрены ответы», он себе ответил… на все…

Блестяще выстроен и сыгран Виктором Казаченко финал спектакля – сидящий в глубине сцены в старом кресле старик, устало, из глубины прожитого столетия, вглядывающийся в лица шумно аплодирующей и стоя приветствующей его публики, с грустной, слегка ироничной улыбкой на устах, с которых вот-вот сорвётся чеховское «Дело надо делать, господа («пришельцы»)! Дело делать…». Своё!

Остается только сказать о «необычном» названии пьесы: «Ремонт часов, велосипедов и фотография». Только после окончания спектакля понимаешь, что ремонт часов, велосипедов – это о трагически сломанном времени и блуждании по неведомым дорогам, а фотография — запечатленная эпоха, в пространстве которой проносится наша жизнь…

Ольга Ляхова

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *